– Коничива, Генсуи-сама, – почтительно поклонился Кавашима, – Это большая честь для меня.

– Входите, входите, прошу вас. Я распорядился, чтобы нам принесли о-ча.

Кавашима знал, что Мунимори собирался ему поручить что-то важное, но что именно – он не знал. И уж, конечно, это приглашение явиться в личные апартаменты Командующего Флотом внутри колеса Тенно Кьюден было для него как гром среди ясного неба. Едва оказавшись в передней, он был поражен скромностью и, пожалуй, даже некоторым аскетизмом вкуса своего командира, о котором недвусмысленно говорило почти полное отсутствие какой бы то ни было мишуры и вообще всего, что можно было назвать внутренним декором – иностранец, гайджин, непременно окрестил бы вкус командующего «минималистским». А вот японцы называли этот вид непритязательной скромности шибуи, так называли суровую складку у уголков рта, возникающую после первой попытки прожевать недозрелый плод хурмы. Скромный решетчатый орнамент стен отличался спокойствием и уравновешенностью – деревянные квадраты, оклеенные бумагой – традиционный японский дом, – плетеные циновки, устилавшие пол, мягкий, рассеянный свет неизвестно откуда – такая обстановка могла быть в доме какого-нибудь преуспевающего торговца, но уж никак не вязалась с приближенным самого Императора. Единственным свидетельством тому, что дом этот принадлежит человеку очень богатому, было наличие здесь живых слуг – не роботов, и женщины эти отличались изысканной, слишком совершенной красотой, что не оставляло никаких сомнений в их происхождении: живые результаты успехов генной инженерии – нингье. Мунимори должен хотеть чего-то чрезвычайно деликатного, размышлял Кавашима, углубляясь вслед за своим начальником в лабиринт его личной резиденции. Доселе ему даже слышать не приходилось, чтобы адмирал Флота проявил к кому-нибудь подобное расположение, ну разве что, может быть, к самым высшим из высших, к членам Имперского правительства.